class="p">Основная идея правила Хоенига заключалась в том, чтобы отделить рискованные части банковской деятельности от экономически важных (таких как выдача кредитов бизнесу), чтобы рискованные банки могли обанкротиться, не погубив остальную систему, если они сделают плохие ставки. Финансовый обозреватель Аллан Слоун, писавший для Fortune и The Washington Post, после слушаний в Сенате опубликовал широко читаемую колонку, в которой говорилось, что правило Хоенига - это именно то, что нужно Уолл-стрит. "Оно настолько простое, что просто гениально", - написал Слоан. "Это разумное разделение деятельности с высоким риском и деятельности с низким риском".
Получив такую поддержку, Хениг продолжал добиваться своего. В сентябре 2012 года его пригласили выступить в эксклюзивном клубе Exchequer Club в Вашингтоне, где присутствовали лоббисты банков, банковские регуляторы и представители финансовой прессы. На подобных мероприятиях обычно соблюдался определенный этикет, и Хениг в определенной степени его соблюдал. Его речь изобиловала техническим языком и бескровной прозой хорошего финансового бюрократа. Но то, что он сказал, все равно было шокирующим и редко звучало в кругу высококлассных финансовых ораторов. Он начал с того, что финансовые реформы 2009 и 2010 годов не зашли достаточно далеко. Банковская система по-прежнему представляет угрозу для американской экономики, и ее необходимо разрушить, даже если большинство людей думают, что эпоха банковских реформ осталась позади.
Однако необходимость реформирования банков выходит за рамки необходимости обеспечения финансовой стабильности. По словам Хенига, реформа необходима для восстановления доверия к банковской системе. "Это доверие может быть восстановлено, и подотчетность может быть возвращена в систему, так что банковская индустрия может выиграть без того, чтобы проиграли остальные", - сказал Хоениг. Даже во время этого выступления перед аудиторией банковских работников Хоениг говорил о правиле Хоенига в более широком смысле, чем просто о финансовом регулировании. Он верил, что правило стабилизирует банки, но также утверждал, что оно позволит добиться чего-то большего. Реструктуризация банковской системы была важнейшим шагом к устранению некоторых глубоких шрамов, оставшихся после краха 2008 года. Она устранит тот ущерб, который Хоениг видел воочию, когда его приглашали выступить перед группами "чаепития" в Канзасе или когда он встречался за обедом со своим старым военным приятелем Джоном Маккеоном. Финансовый крах истощил запасы веры американцев в собственные институты управления. Если эту веру не восстановить, результаты могут оказаться дико дестабилизирующими. "Как мы можем убедить американцев в том, что фискальные меры будут справедливыми, если мы выручили крупнейшие банки, а они остались - еще более крупными, мощными и изолированными от рыночной дисциплины?" - спросил он во время беседы в клубе Exchequer.
Это мнение получило двухпартийную поддержку. Коркер был не единственным сенатором, который выразил энтузиазм по поводу идей Хоенига. Хоениг дважды обедал с сенатором Элизабет Уоррен из Массачусетса, демократом, вся карьера которого была построена на ужесточении регулирования Уолл-стрит. Уоррен горячо поддержала идеи Хоенига, как и сенатор-демократ от Огайо Шеррод Браун.
Хениг верил, что его план жизнеспособен. "Когда я появился, я подумал, что, возможно, смогу убедить людей в том, что это вариант", - сказал он. Его быстро убедили в обратном.
Хоениг объезжал Капитолийский холм, посещая сенаторов, которые могли сыграть важную роль в продвижении любых банковских реформ. Пообщавшись с одним сенатором, Хоениг уже собирался выйти из кабинета, когда увидел, что сразу после него на встречу с тем же сенатором заходит известный банковский лоббист. "Я выходил из одной двери и узнал его, а он входил в другую дверь", - сказал Хениг. Он не был удивлен. Он знал, что банковские лоббисты тоже будут делать обход. "Это их право. У меня нет возражений. Я просто посмеялся над этим".
Банковские лоббисты были многочисленны, настойчивы и активно работали на Капитолийском холме. У них был собственный аналитический центр, называемый Институтом банковской политики, который выпускал высококачественные исследования и белые книги для продвижения точки зрения банкиров. Поэтому пробиться через них было сложно. "Послушайте. У сенатора есть только столько времени", - вспоминает Хениг. "Поэтому они должны стараться быть в курсе всех проблем и так далее. Если у вас есть пятнадцать лоббистов от отрасли и два лоббиста от групп общественных интересов или от агентства, которое предлагает ужесточить [регуляторные] стандарты, кто представит больше аргументов?"
Хоениг посещал сенаторов, сенаторы вежливо улыбались, а банковские лоббисты шли прямо за ним. В конце концов он понял, что правило Хоенига - это мертвая буква. Оно никогда не будет реализовано. Курс был выбран в 2010 году, когда Конгресс принял закон Додда-Франка, который стал предметом ожесточенной политической борьбы. "Конгресс устал работать над этим вопросом", - вспоминает Хоениг. "Я полностью понимаю его. Принятие закона Додда-Франка потребовало огромных усилий... Но они приняли решение двигаться в этом направлении, а не идти по пути разрушения [банков]".
Сама сложность закона Додда-Франка, досадная для банков, оказалась полезной для крупнейших учреждений. Закон породил около четырехсот новых правил, и каждое правило превратилось в маленькую регуляторную трясину, в которой разворачивались баталии, пока оно проходило через долгий процесс доработки такими агентствами, как FDIC. Это давало банкам множество шансов оспорить каждую деталь правил. Одно из правил, касающееся регулирования деривативов, получило 15 000 комментариев общественности. Некоторые агентства были настолько перегружены, что пропустили сроки введения закона в действие. К 2013 году было реализовано лишь около трети правил закона. Банковское лобби не сдавалось. Только на зарегистрированных лоббистов в период с 2010 по 2013 год оно потратило около 1,5 миллиарда долларов, и эта цифра не включает деньги, потраченные на общественные кампании и документы аналитических центров.
Система Додда-Франка пыталась управлять рисками крупных банков, позволяя им при этом расти. Одним из ключевых способов сделать это было так называемое "стресс-тестирование" - процедура, за которую ратовал министр финансов Обамы Тимоти Гайтнер. Стресс-тесты требовали от банков притвориться, что они столкнулись с кризисом, а затем письменно объяснить, почему они смогут его пережить. Чтобы пройти стресс-тест, банки должны были доказать, что у них достаточно капитала I для покрытия убытков во время гипотетического кризиса. Но это вызвало множество споров о том, что считать капиталом и даже что считать кризисом. Это превратилось в бесконечные переговоры, которые зависели от спекулятивных аргументов о том, насколько хорошо стоимость актива, например CLO, может сохраниться в гипотетических рыночных условиях. Второй, менее известной процедурой было так называемое "завещание", которое, по сути, представляло собой документ, который банки составляли, чтобы доказать, что они действительно могут потерпеть крах, не повлекая за собой крах всей финансовой системы. Они должны были доказать, что могут умереть без спасения. Это также превратилось в утомительные переговоры, и Том Хениг
